«Смерть семейного тирана»
Россiя, которую мы потеряли
Фрагмент ружья работы мастера Алексея Грязнова
Заседания перед присяжными (более полно описанные В. М. Дорошевичем в очерке «Дело тульского ружейника Грязнова») стали событием не только юридическим, но и общественным: выяснялись подробности долгого домашнего кошмара, приводились многочисленные свидетельские показания о многолетнем насилии над женой и детьми, о постоянном голоде в доме, о безумных скандалах старика на людях. Сам образ Николая, «маленького, тщедушного, забитого юноши», поразил всех — такого наследника стотысячного капитала мало кто ожидал. Выяснилось и то, что в порыве отчаяния он несколько раз задумывался о самоубийстве, а на отца подать в суд или бросить его не решался, ведь тогда погибнут мать и сёстры. Всё это вызвало у многих присяжных (и вообще у публики) жалость. По логике обвинения, надо было доказать наличие предварительного сговора, «заранее обдуманного умысла»: якобы Николай и Горбунов наняли Коновалова за деньги, чтобы извести старика. Но даже из собственного рассказа Коновалова следовало, что он сам скорее «предлагал» идею, возмущённый поведением Грязнова, а сын (Николай) мог отделываться случайными, вырванными в сердцах словами: «Не пожалел бы денег». Решений о точном размере и тем более конкретных сроках передачи вознаграждения, по всему выходило, не существовало, да и сам способ расправы — на глазах у мастеровых, во дворе, без малейшей попытки скрыться и заметить кровь, — плоховато увязывался с «хладнокровным планом» заказного убийства. Скорее всё вышло спонтанно: толкнула ярость, выпивка, дурной характер и многолетний накал ненависти к старому развратнику.
В итоге присяжные дали отрицательный ответ на главный вопрос о вине Николая и других в убийстве с предварительным соглашением и заранее обдуманным намерением. Коновалова же признали виновным именно в убийстве по обдуманному умыслу: с точки зрения суда, предыдущие слова «надо бы его убрать» расценивались как своего рода «думал-да-не решался, но решил». Однако присяжные не нашли оснований «повесить» на сына и зятя обвинение в том, чего они действительно, по всей видимости, не делали. Если бы им задали вопрос об укрывательстве, ответ был бы «да, виновны», но таким вопросом никто особо не озаботился: вся тяжесть усилий следствия была направлена на то, чтобы представить произошедшее как коварный и совместный план, возможно — по мотивам наследства. Здесь-то и прослеживается специфика судебной процедуры того времени: суд не мог сам скорректировать вопросы в сторону обвинения в укрывательстве; составленная прокуратурой формулировка звучала именно об убийстве, в котором пытались усмотреть договор и «обещанное вознаграждение». Логично, что присяжные пришли к выводу, что никакого доказанного заговора нет, — и в части убийства Горбунов, Николай и восемнадцатилетний подмастерье Мысевич были оправданы.
Сразу же в части публицистической литературы (особенно в ряде петербургских газет) прозвучали возгласы негодования, что, мол, «подсудимые вышли сухими из воды, а старика убили». Но если досконально вникнуть в материалы процесса, то очевидно, что присяжные руководствовались принципом: нет доказательств участия — значит, нет и вины в том, в чём пытаются обвинить. Более того, не стоит забывать и о тогдашней практике «кассационных протестов»: поскольку оправдательный приговор выносился именно по статье об убийстве, прокурор настоял на повторном слушании, и при новом разбирательстве Николай, по крайней мере, был осуждён за укрывательство (что и кажется более справедливым в контексте событий). Однако семья всё равно подвергалась огромной беде и ранее, и уже сама судьба этих людей после гибели главы семейства не обещала никакого светлого будущего. Считается, что, по крайней мере, свобода от ежедневного террора обернулась им другой бедой: Коновалов грозил «всех выдать», а значит, тенью висела опасность «взаимных обвинений». В итоге суд присяжных сработал по букве закона, разграничив убившего — человека, у которого действительно были намерения и действия, — и тех, кто формально убийства не совершал. Попутно это дело стало примером того, насколько гибко могла работать эта система правосудия: у присяжных была очевидная эмпатия к страдальцам и понимание тяжких обстоятельств семейной жизни, но тем не менее сам факт убийства вменили тому, кто реально удушил старика. При этом обвинение, возможно, чересчур увлеклось идеей, что «все члены семьи — сообщники». Точку поставил лишь вердикт о виновности одного и невиновности других именно в убийстве, хотя, повторимся, укрывательство осталось без надлежащего внимания.
Сам Алексей Тимофеевич, как человек, заслуживший определённую известность в оружейном деле (упоминается, что он даже фигурирует на групповой фотографии участников Второй выставки охотничьего оружия и предметов охотничьего и рыболовного промыслов Императорского Русского Технического общества 1897 года, рядом с неким С. А. Бутурлиным), предстал на суде уже не выдающимся мастером, а скорее чудовищным деспотом. Следователям и суду было ясно, что речь идёт о весьма состоятельном человеке, способном обеспечивать свою семью, но, по факту, предпочитавшем морить жену и детей голодом.
В исторической перспективе дело А.Т. Грязнова нередко используют как пример иллюстрации нравов в оружейной слободе Тулы, где ремесленники могли много пить, драться, порой отличались развращённостью, но всё-таки общественные устои и семейные традиции заставляли терпеть это годами. Дело Тульского окружного суда преподносится также и как показатель определённых изъянов правовой системы: слишком узкие обвинительные формулировки, которые присяжные либо принимают, либо отклоняют целиком, давали возможность избежать ответственности тем, кто был причастен к преступлению и явно «недоговаривал» об обстоятельствах. Юридически это корректно, так как обвинение в убийстве требовало строгих и убедительных доказательств участия. С другой стороны, общественное мнение часто обвиняло присяжных в чересчур «эмоциональных оправданиях». При ближайшем рассмотрении, однако, видно, что присяжные как раз не превысили, а исчерпали данный им законом мандат. Показательна здесь и позиция В. М. Дорошевича (см. «Судебные очерки», 1907, т. IX), который прямо писал, что «более ясного, логичного и вытекающего из обстоятельств дела, но и более строгого приговора, чем тот, что вынесли присяжные, трудно ожидать» — ведь Коновалов получил наказание за убийство, совершённое в состоянии злобы и при давнем замысле, а вот учинить бессудную расправу над забитым сыном лишь потому, что он в отчаянии сказал «дал бы хоть две тысячи, чтобы отца моего не было», было бы против принципов тогдашнего (да и сегодняшнего) правосудия. Более того, Дорошевич напоминал, что, с учётом «21 года каторги, уже отбытых в своей семье», никакого дополнительного срока по обвинению в убийстве сын не заслуживал. Справедливо ли это или нет — вопрос моральный, но по юридической логике присяжных всё было именно так.
Если попытаться обобщить всё сказанное, то убийство Алексея Тимофеевича Грязнова и последующий над его предполагаемыми убийцами суд — это история о человеке, в котором сосуществовали талант ружейника-самоучки (возможно, острого и изобретательного ума) и страшные нравы, грубейшее отношение к семье и миру. Трудно сказать, как складывалась бы его судьба, если бы он имел иное воспитание или не обладал столь бешеным темпераментом. Но факт остаётся: в конце концов он сам стал жертвой своей агрессивности, спровоцировав драку с физически более сильным противником. Из этого не следует оправдание самосуда, но такова трагическая канва дела. Присяжные заседатели, сопоставив все обстоятельства, невольно вынесли вердикт, при котором лишь один человек (Коновалов) получил срок за убийство, а другие оказались оправданы по этой конкретной статье — ведь они действительно не совершали физических действий по лишению жизни, а всего лишь (что тоже преступление, но иного рода) скрыли реальное убийство, будучи запуганы и сломлены многолетним ужасом и новыми угрозами убийцы.
Такова оценка эффективности суда присяжных в данном деле: несмотря на громкие крики части публики и прессы о «несправедливости» вердикта, он, по мнению целого ряда аналитиков (включая Дорошевича и других судебных обозревателей), оказался в рамках закона наиболее последовательным. Безусловно, всё не обошлось без нюансов: суд не имел возможности по собственной инициативе «переквалифицировать» преступление на укрывательство, поскольку вопрос изначально ставился иначе. На повторном слушании (после кассации оправдательного приговора по пункту об убийстве) Николая всё же признали виновным в укрывательстве. Но главный итог: суд присяжных продемонстрировал способность отделять сфабрикованную часть обвинения от реальной, проверяя фактические доказательства убийства. Это в полной мере отражает суть тогдашней судебной реформы 1864 года, одной из задач которой было ввести институт народных заседателей, способных руководствоваться не только буквой закона, но и голосом здравого смысла, сочувствием и пониманием жизненных обстоятельств. И как бы ни трактовали сам финал этой истории, она осталась в памяти туляков (и зафиксирована в ряде печатных источников) не только как позорный конец грозного «фабриканта» оружия, но и как пример того, насколько драматичными могут быть семейные конфликты, помноженные на злоупотребление властью отца и мужа в патриархальном укладе.
Таким образом, дело об убийстве тульского оружейника Алексея Грязнова показывает, что за парадной витриной «мастерских, признаваемых на выставках лучшими» могла скрываться совершенно иная подоплёка. Этот случай зафиксирован в официальных документах полиции, подтверждён судебными протоколами и нашёл отражение в многочисленных печатных публикациях конца XIX — начала XX века (включая «Тульские губернские ведомости» за 1899 год и «Судебные очерки» В. М. Дорошевича, 1907, т. IX). Страшная трагедия продемонстрировала сразу несколько сюжетов: вольнонаёмного рабочего, не выдержавшего издевательств старика и в итоге убившего его в яростной драке; забитого сына, вынужденного годами терпеть унижения; семейство, пропитанное страхом и сором; и суд присяжных, который, несмотря на все обуревавшие это дело страсти, вынес вполне логичный вердикт, основываясь на фактически представленных доказательствах. Жизнь семьи Грязновых уже не могла вернуться в прежнее русло, и, судя по тому, как описывали дальнейшие события, судьба Николая, дочерей, горемыки-жены тоже не сложилась безоблачно. Но с уходом старика прекратились издевательства, которые, как оказалось, меркли перед финальным актом «разрешения» всего конфликта посредством самого жёсткого и безжалостного способа. И, пожалуй, если искать главный урок этой истории, то он в том, что многолетняя безнаказанность семейного тирана и равнодушие окружающих в итоге приводят к насилию, ещё более страшному и трагическому. Присяжные судьи же в данном деле доказали, что институт народного правосудия способен углубляться в нюансы человеческих отношений, отделяя бытовой ужас и безысходность от злонамеренного заговора и подстрекательства к убийству. Именно поэтому вердикт по делу Грязнова вошёл в историю российской судебной практики как наглядный пример того, как сложно бывает оценить нравственные аспекты, когда приходится отвечать лишь на конкретные юридические вопросы.
Андрей Кирхин, РАПСИ