Россiя, которую мы потеряли
Обстоятельства жизни единственного сына, Николая (рождённого в 1877 году), производят особенно тягостное впечатление. Современники описывали его как маленького, хилого, тощего юношу «с растерянной речью», которого отец с детства держал в подмастерьях и наказывал чуть ли не ежедневно. Ни о каком полноценном образовании речи не шло: молодой человек, наследник целого состояния (по разным данным, капитал Алексея Тимофеевича мог достигать ста тысяч рублей и даже превышать эту сумму), едва умел читать и писать. Изредка он вынужден был подделывать подписи отца на векселях или прочих бумагах, чтобы купить поесть матери и сёстрам. Официальное следствие когда-то рассматривало его по делу о подделке документов, но старик на суде вдруг отказался от обвинений, заявив, что сын-де «действовал по наущению старших» и «мальчик не понимал, что делал». Сегодня нам нетрудно догадаться, что отец просто не хотел позора, а юноша реально спасал семью от голода, ведь Грязнов часто «тратился» на себя и свою плотскую жизнь, не оставляя остальным денег даже на элементарную еду.
Соседи впоследствии свидетельствовали, что юный Николай постоянно ходил угрюмым и подавленным; бывали случаи, когда его останавливали на улице полицейские, замечая, как тот, по его собственным словам, собирается «топиться». На вопрос «Почему ты не уйдёшь от отца?» он отвечал, что тогда заморит голодом мать и сестёр, и, дескать, лучше уж самому кончать счёты с жизнью, если ничего больше сделать нельзя. Так продолжалось примерно двадцать лет. И к 1899 году кошмар этой семьи, где, казалось бы, решительно никто не мог воспротивиться стариковской жестокости, достиг апогея.
По иронии судьбы, погиб Грязнов вовсе не от рук сына и дочерей, которых мучил; убийцей оказался 26-летний работник его зятя Горбунова — некий Коновалов, рослый запасной рядовой из вятичей. Общение Коновалова с семейством Грязнова происходило, как правило, по большим праздникам, когда Горбунов с женой (старшей дочерью Алексея Тимофеевича) приезжал к тестю. Сам Горбунов наверху вел какие-то разговоры о приданом (каждый раз безуспешно пытаясь выбить из тестя обещанные деньги или дом), а Коновалов «кучеровал» и коротал время внизу, в мастерской, попивая водку с Николаем и другими рабочими. Все они видели, что делалось в доме, — и Коновалов, согласно собственным словам, только и повторял: «Довести бы этого старика, оттрепать хорошенько, наказать, чтоб впредь знал». Подобные разговоры о том, «что надо бы спровадить, одним махом избавить семью от мучителя», действительно велись. Однако многие исследователи дела (включая известного публициста начала XX века В. М. Дорошевича, посвятившего этому процессу одну из своих самых сильных зарисовок в «Судебных очерках», 1907, т. IX) отмечают, что слова эти исходили главным образом от самого Коновалова, то есть его возмущение выходило за пределы простого сочувствия. Не исключено, что он подумывал о каком-то шаге радикального характера, к которому пытался привлечь и Николая, намекая на денежное вознаграждение («Пятьсот рублей дал бы?» — «дал бы» и т. п.). Сын, возможно, в отчаянии бросал фразы, что не пожалел бы ничего за избавление. Но одно дело «пьяный разговор», «выход злости», а другое — реальная договорённость об убийстве и соучастие.
Судьба распорядилась так, что вечер 19 марта 1899 года закончился сразу несколькими драматическими эпизодами. В этот день было какое-то небольшое семейное торжество, куда по традиции прибыл Горбунов вместе с женой и работником. Старик, будучи в дурном расположении духа (а, судя по рассказам, и в подпитии), в присутствии посторонних и довольно грубо отказал Горбунову в приданом для дочери, да ещё и унизил его прямо на глазах домашних. Зять, глубоко оскорблённый и чуть не плачущий, спустился вниз к Коновалову, рассказывая, что старик опять «как всегда чудит». Коновалов, уже подвыпивший, стал расходиться: «Не умеешь с ним управиться, давай сам проучу». И, когда они вышли во двор, Грязнов-старший, чем-то раздражённый, выскочил запереть ворота или просто присмотреть, как запрягают лошадь. Между ним и Коноваловым завязалась ссора, перешедшая в рукопашную. Энергичный, физически сильный Коновалов «набросился», схватил старика за шею и в ярости не заметил, как придушил его до смерти.
На крики выбежали Николай и Горбунов, тут же увидели труп отца и бросились назад. Что ими двигало — ужас или страх перед здоровенным Коноваловым, который уже вышел из себя, трудно сказать. Вдобавок у него была явная возможность «держать» теперь всю семью в страхе: если они донесут, что убийство совершено им, он может заявить следствию, будто это был заранее обдуманный план, подговор, будто ему обещали какие-то деньги. Понимая, что смерть старика может обернуться катастрофой, — уже не только моральной, но и юридической, — семья, включая Николая, решила выдать всё за «самоубийство». Подмастерье-юноша Мысевич, которому было около восемнадцати, тоже оказался втянут в эту историю: испуганный угрозами Коновалова, он помог унести тело в сарай и повесить его, чтобы создать видимость суицида. Так и оставили труп на ночь. Наутро Николай Грязнов пришёл в полицию и сообщил, что «отец повесился», однако выглядел так неубедительно, что у стражей порядка моментально возникли подозрения: при осмотре двора обнаружили следы крови, пятна, протянувшиеся к сараю, а уж как «висел» якобы «самоубившийся» — подтверждало, что что-то здесь нечисто. Обман раскрылся почти мгновенно, и все участники трагедии были привлечены к следствию.
Общественность Тулы, и без того знакомая с «произволом Грязнова», была, конечно, взбудоражена. Газеты раскрутили скандальную подробность: оказывается, известный «похотливый и жестокий» ружейник не сам покончил с собой, а был задушен в пьяной драке, причём в чём-то к этому преступлению могли быть причастны собственный сын и зять. Однако, когда дело дошло до суда присяжных (Тульского окружного суда), многое в обвинении встало на свои места: следствие сначала хотело инкриминировать всем сообщничество, но улик против Горбунова и Николая по части именно убийства оказалось недостаточно, тогда как существовало явное укрывательство. Вдобавок выяснился мотив ярости у Коновалова, ярости, которая накопилась при виде постоянных зверств старика.
РАПСИ
Окончание следует